ШУРУМ - Алтайский самогонный аппарат

Алтайский самогонный аппарат ШУРУМ. А само действо называется "Сидение аракхы" (арачки). До сих пор по дальним алтайским селам существует. Все делается исключительно из молока!

КАРИНКА, КАРИНКА, КАРИНКА МОЯ!

Вспомнился еще случай (кто знает, потерпите). 

Далматовские дали. И.Истомин. Из цикла "Песни-ролики".

Маленький домик. И.Истомин. Из цикла "Песни-ролики".

На рыбаловку. И.Истомин. Из цикла "Песни-ролики".

Мой пес. Из цикла "Мои песни-ролики".

Янки. И.Истомин. Из цикла "Песни-ролики".

Янки

ШПИОНСКАЯ НАХОДКА

Начало девяностых. Развал страны, ГКЧП, инфляция и все такое прочее. В стране не то, чтобы грустно, но и веселья мало. Мало того, накануне передали про очередной шпионский скандал. Таившиеся вблизи СССР враги с приходом перестройки начали все более наглеть, а с распадом системы вовсе оборзели, внося в страну хаос и беспорядок, а в наши умы вполне обоснованные страхи… К чему такое предисловие, поймете дальше.

Мы с женушкой пошли в лес по ягоды и забрели в Тупой угол. Это такое место, где тропа вдоль реки упирается в скалу и обрывается, потому как дороги дальше нет.

Место изумительное. Через полянку от реки огромные поросшие мхом базальтовые лбы, а за ними пихтач, под кронами которого заросли чернишника. Черные ягоды так привлекательно висят на мелких ветках, что через какое-то время наши губы и языки становятся лиловыми, а местами даже черными. Пора бы начать собирать и в туесок, но перед такой важной работой нужно отдохнуть. Находим поваленное старостью дерево и рассаживаемся на стволе, как на диване.

Женушка, сидевшая ближе к комлю, приметила на кустике еще одну ягодку, потянулась за ней… и замерла.

- Там что-то белое…

Мы раскопали мох, набившийся в прогнивший ствол, и вынули оттуда пахнущий плесенью крапивный мешок. Вывалив содержимое на землю, мы стали все это разбирать и обнаружили следующее: металлическая коробочка с рыболовными блеснами; перочинный ножик «Белочка», газета десятилетней давности; отдельно упакованный пакет со странным набором алюминиевых пластин, уголков и горстью болтиков. Набор блесен нас не сильно удивил, хотя таких в наших магазинах явно не было.

Но вот набор алюминиевых изделий нас сильно заинтриговал. Мало того, что они были тщательно обработаны, имели парные размеры от больших, размером с сиденье табуретки и меньше, но каждая из них была покрыта сетью аккуратно просверленных отверстий. Просверленным были и уголки. Изготовлено все было так аккуратно, будто на заводе, хотя видно было, что пластины были ручной работы, и труда на их изготовление было потрачено немало.

Какие, по-вашему, мысли стали роиться в наших головах? Конечно – шпионское изделие! На снасть для рыбалки это было совсем не похоже – зачем,  скажите, для такой «мордушки» сверлить столько отверстий да еще так аккуратно?

Антенна для приема и передачи шпионских сведений – вот что это! А рыбснасти… это так, для прикрытия. И советская газета тоже!

Придя домой, мы попытались собрать это изделие, но как ни бились, в единое целое свинтить его не смогли. Будто не хватало еще каких-то деталей. Не могли сладить хотя бы что-то путное, даже перфорированная коробка не складывалась, не то, что какая-то антенна.

Гадали мы, гадали, да так ни к чему и не пришли. Постепенно пластины пошли в дело – стенки для крольчатника получились изумительные, а болтики разошлись на всякие разные соединения…

Что это было? Собрался написать об этом только сейчас. Фотографии того, что осталось, прилагаю. Может быть, кто-нибудь знает, что такое мы нашли?

Это соединительные уголки и болтики:

Единственная оставшаяся малая пластина, служит решеткой для отдушины:

Были еще пластины раза в четыре большие этой, длинные уголки и еще что-то, но все это постепенно пропало...

Бухта Барахта

История одного стихотворения

Давно существуют на свете
Милые чем-то слова.
Разгадать их стараются глупые дети.
Я нигде не видал как растет трын-трава…

Мне пятнадцать лет. В радиоприемнике звучат стихи, волнующие мою романтическую натуру. В те годы я жил мечтами о дальних, неизведанных краях; во всяком удивительном событии видел тайну, ждущей моей разгадки; меня уже тянет окунуться в мир сказочных путешествий, где, я знаю, меня ждут таинственные находки и открытия.
Стихи своими таинственными строчками капают на мои  трепещущие нервы и вызывают во мне именно то, к чему взывают мои собственные мечты.

Как-то раз, устав от сердечных печалей,
Мы с приятелем двинули на Кара-Даг,
Фляжки взяв, подтянув рюкзаки за плечами…

Время лавинообразного развития туризма еще только начинается, но уже в школе я активно хожу в походы. Атмосфера палаточного бытия увлекает меня, познание секретов выживания в диких условиях пробуждает во мне неведомые мне ранее человеческие способности и давно забытые людьми умения выживать и выжить в природе без помощи достижений технического прогресса.
Стихи из репродуктора продолжают звучать и остаются в памяти, как оказалось, навсегда…

Постепенно тяга к путешествиям вылилась в то,  к чему стремился и сам: таежными тропами и по горным рекам началось познание великой страны по имени Сибирь. Байкал, прилегающие к нему прибайкалье и забайкалье, Бурятия, Тува, Саянские отроги, Ленские и Енисейские притоки, сказочные Алтайские плоскогорья, Уральские нагорья… Удивительная, непознанная страна!

Шли два дня по траве, вымокали в росе,
Заплутали, попутчиков не послушав…

      Где бы я ни был, стихи были со мной. Я не знал автора, но нередко у костра я повторял строчки, что запомнились мне в юношеские годы, и даже время не могло их стереть из памяти.
      Мои турклубовцы1 всех поколений часто спрашивали меня об авторе, но я ничего не знал о нем. Я искал его, пролистывал стихотворные сборники, делал запросы в библиотечный абонемент, но нигде не находил родных мне строчек. Мне это было особенно больно, потому что, по сути, это одно стихотворение создало меня таким, какой я есть в настоящее время. Не только увлечение путешествиями, но и бардовская песня, и тяга к стихотворчеству и музыке были вызваны, я уверен, именно этими строками:
   
      Может, нет трын-травы и искать ее зря,
      Но вот Бухту Барахту я все-таки видел!
   
      Наконец, поиски привели меня к автору! Интернет – после многолетнего перелистывания сайтов – вывел меня к тому человеку, кто такими, вроде бы, простыми словами вызвал во мне чувства, сопровождавшие меня всю жизнь.
   
      Пришло время открыть имя автора. Поймите меня - как я был удивлен, даже, можно сказать, ошарашен, когда увидел вот это:
   
       Ю.И.Манин – российский математик, алгебраический геометр, член-корреспондент РАН (1991), академик РАЕН (Российской академии естественных наук), член Королевской академии наук Нидерландов, Гёттингенской академии наук, академии «Леопольдина», Французской академии наук, Американской академии искусств и наук. Почётный доктор университетов – Сорбонны, Университета Осло и Уорикского университета. Один из основоположников некоммутативной алгебраической геометрии и квантовой информатики...
      В 1958 окончил МГУ, затем там же аспирантуру под научным руководством И.Р.Шафаревича... С 1960 по 1992 работал в отделе алгебры Математического института им. Стеклова АН СССР. С 1965 по 1992 работал в МГУ, профессор кафедры высшей алгебры с 1967. С 1992 по 1993 профессор Массачусетского технологического института. В 1993 переехал в Германию и принят в Общество Макса Планка. С 1993 по 2005 содиректор Института Макса Планка, Бонн. С 2002 по настоящее время профессор Северо-западного университета, США. С 2005 заслуженный профессор Института Макса Планка.
   
      И еще:
   
       «Юра в моём представлении был прежде всего поэт, и в отличие от всех нас, так или иначе что-то рифмующих, – настоящий поэт. И если бы меня спросили, как я вижу его дальнейшую судьбу, я бы ответил, что вероятнее всего он станет профессиональным поэтом. Ещё я знал, что Юра – настоящий полиглот, знает основные европейские языки, специально изучил итальянский, чтобы читать Данте (знал, конечно, не от него самого, а из рассказов Кронида)». М.Белецкий
   
      Привожу стихотворение полностью.
   
Есть нелепые, милые чем-то слова,
Разгадать их стараются глупые дети...
Я нигде не видал, как растёт трын-трава.
Просто-напросто нет её, видно, на свете.

Жаль, что нет... Мы её бы растили в горшках,
Поливали, а в дни, когда очень уж туго,
Десять капель настоя на узких листках
Исцеляли бы нас от любого недуга.

Нет, что ж делать... Но я не про то. Было так,
Что однажды, устав от сердечных печалей,
Мы с приятелем двинулись на Карадаг,
Фляжки взяв, подтянув рюкзаки за плечами.

Шли два дня по жаре, вымокали в росе,
Заплутали, попутчиков не послушав,
Мелколесьем блуждали, брели по шоссе,
Пили терпкую воду холодных речушек.

А на третий, в тени запылённой листвы,
Переждав солнцепёк, сдавшись полдню на милость,
Мы увидели море... такой синевы,
Что, быть может, лишь в детстве когда-нибудь снилась,

Будто сердце в ту синюю ширь окунув,
В воздаянье за всё, задохнулся в ветрах ты...
А внизу, в описанье маршрута взглянув,
Мы нашли эту бухточку – бухту Барахты.

И опять, будто детство, подарки даря,
Утешало мальчишку, которого кто-то обидел...
Может, нет трын-травы, и искать её – зря,
Ну, а бухту Барахты я всё-таки видел.

Простые, незатейливые строчки, но каким огромным своим обаянием они подействовали на меня, тогдашнего мальчишку, если я запомнил их с одного прочтения по радио и пронес их сквозь всю мою жизнь!

Вот такая история одного стихотворения в истории одного человека. Конечно же, я совершенно не знаком с Ю.И.Маниным, и думаю, он даже и не подозревает о такой роли «Бухты Барахты» в жизни какого-то далекого неизвестного ему человека, но, пусть поздно, спешу сказать: Юрий Иванович, спасибо!

Для справки.

       Собирая материалы для своего путеводителя по Карадагу, я, естественно, обратился к Марии Степановне Волошиной, вдове поэта, хранительнице коктебельских преданий. И она рассказала, как родилось интересующее меня название. Случилось это во время одной из лодочных прогулок хозяина Дома поэта и его гостей вдоль Карадага. При подходе к безымянной бухточке за мысом Слон Максимилиан Александрович шутливо предложил назвать ее именем того, кто первый ступит на ее пляж. Поднялась суматоха. Ближний к берегу борт был мгновенно перегружен бросившимися к нему пассажирами — лодка перевернулась. И над людьми, со смехом отфыркивавшимися, барахтавшимися на мелководье, впервые прозвучало сохранившееся доныне имя...

(Из книги Владимира Купченко «Киммерийские этюды»)

     

Ссылки:
http://poesis.ru/almanah/almanah2/Manin/biograph.htm
       http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AE%D1%80%D0%B8%D0%B9_%D0%9C%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%BD
       http://www-ki-old.rada.crimea.ua/nomera/2006/170/how.html

1 Турклуб «Орион», созданный мною за двадцать пять лет до скончания прошлого века, через который прошли сотни ребятишек, так же как и я тяготевших к таинствам путешествий.

НЕ ЖЕНСКОЕ СЛОВО - ТАЙГА

Верховья горной Алтайской реки.
Сверху по реке непроходимые скалы и водопад, далее вниз – болотистая, скрытая в сплошном кустарнике и травяных джунглях, завальная низина. К тому же, скорее всего, зимой здесь непроходимые многометровые снежные заносы, надолго закрывающие любые пути к человеческому жилью. Назвать дорогой то, по чему мы продвигаемся в этот раз, чавкая броднями в непролазной грязи, совершенно невозможно, а до ближайшего селения почти сотня километров.
Жить в этом месте невозможно...
...думалось нам, пробирающимся к порожистым рыбацким местам, как вдруг из-за речного поворота... выглянули крыши домов!
Невероятно! Оказывается, здесь живут люди! Мы прибавляем шагу, и постепенно нам открывается уютная поляна с несколькими домами и баней, стоящих у самой реки. Встречающиеся нам пни от поваленных когда-то кедров своими мощными размерами ясно говорят нам, что здесь потрудились могучие мужские руки, тем более, что старые покосившиеся от времени постройки выложены толстенным кедрачом, а это явный признак мужского присутствия.
Возле бани стоят спиннинги, на стене колышется от ветерка рыбацкая сеть, под навесом вывешены звериные шкуры.
Идем дальше и обомлеваем – яблони, сливы, груши! Рядом с домом огород, чуть дальше посевы топинамбура, за домами покосы. Под яблонями виднеются пчелиные ульи.
Да, люди явно живут здесь давно и, похоже, вложили немало труда, чтобы эта заимка стала не только пригодной для жилья, но и радовала ее хозяев своим уютом.
Мы уже представляли себе встречу с могучими бородатыми кержаками, хозяевами заимки, как тут из дома вышла совсем даже не пожилая женщина и, приветливо улыбаясь, пригласила к столу попить чаю со свежим медком. Своим ровным голосом и спокойствием, неспешными движениями рук и какой-то вполне ощутимой уверенностью в своих действиях она будто намекала нам на то, что здесь она полная хозяйка.
На вопрос, а где же мужики, женщина спокойно ответила, что мужики уже давно сбежали из этих мест, а она круглый год живет здесь одна. Правда, на лето, на время каникул, к ней приезжают двое дочек и сынишка. Но все остальное время, включая и зиму, она наедине со своими заимкой и тайгой...

Одна? Женщина среди этой непролазной чащи живет одна?!
А как же она одевает, кормит своих детей?
Охотой, рыбалкой, продажей трав и меда! Вы не поверите – когда мы увидели несколько фотографий, где она с ружьем позирует возле убитого ею медведя, а на другой фотографии запечатлена обнимающей прирученную ею косулю... мы уже не отрывали взгляда от хозяйки! Мы искали в ней какие-то особенные черты, наличие неведомой нам силы духа, какого-то неженского... мужества, но перед нами сидела и попивала чаек с сотами обыкновенная женщина, вполне уверенно ориентирующаяся во всем, чем живет современный мир, по-женски смешливо отзывающаяся на наши шутки и легко вступая в разговор на любые предложенные нами темы.
Невероятно!
Эта женщина живет здесь со дня своего рождения и, казалось бы, должна очерстветь и озлобиться от одиночества и происков безжалостной дикой природы. Но нет – женщина вела себя совершенно по-женски, была улыбчива и заботлива, будто бы и не было у нее за плечами длинных зимних ночей одиночества, гулов метелей и выстрелов берез в ночи, лопающихся от жестоких морозов, вечных проблем с дровами и сражений с многодневными снегопадами.
Мы потягивали чаек и спрашивали, спрашивали, спрашивали... Да, эту заимку основал ее отец, могилка его вон там, за домами. Раньше здесь одновременно проживали даже три семьи, но постепенно разъехались, а теперь бросить это все она не может, даже не представляет, как бы ей жилось в большом селе, а здесь все родное, дом и пасека, фруктовые деревья, посаженные когда-то ее отцом, кормилица-речка, любимая ею рыбалка, известные только ей путики к скрадам и солонцам, а главное – тишина, покой и тайга...
С улицы донесся шум заведенной бензопилы, и мы видим, как сын женщины, шестиклассник, уверенно делит на чурки притащенные им же на мотоблоке из тайги лесины. Послышалось конное ржание, и стало видно, как девушка, дочь хозяйки, седлает лошадь, чтобы, как она сказала, съездить к одному только ей известному месту на реке, откуда можно поболтать с подружками по мобильному телефону...

Лесная идиллия...
Только чуть погодя, нам все же удалось соединить все услышанное и увиденное вместе, и до нас стало доходить, что на самом деле не все так хорошо, как кажется и как говорит хозяйка заимки.
Жить большую часть времени вдали от детей, изо всех сил стараясь изыскать возможность одеть и накормить их, забота о их будущем, где каждый шаг стоит больших денег, постоянный риск заболеть без надежды на врачебную помощь, невозможность бросить хотя бы на неделю свое хозяйство (для тех же изнуряющих походов по бездушным коридорам власти), наконец, просто ежедневные заботы о хлебе насущном – все это, да и многое другое, представилось нам далеко не таким радужным, как показалось вначале.
Женщина среди тайги. Одна-одинешенька. Пусть смелая, гордая, все умеющая и все знающая, но – женщина! Нет ни связи, ни дороги, а ее дети хотят жить как все. У дяди в селе, где они учатся, есть ноутбук, удается иногда полазить в интернете, но, опять же, у дяди... Летом они вместе: сынишка, хоть и шестиклассник, но уже настоящий мужчина, все лесопильные и землекопные работы на его плечах; дочери и коня на скаку остановят и в избе порядок наведут - но... это летом, а зимой приходится жить врозь даже без возможности просто пообщаться и поболтать по телефону, как это легко делается в иных местах...

Не сообщаю ни адрес заимки, ни имя ее хозяйки. Знаю, что даже из лучших побуждений можно легко разрушить все то, что собрано, установлено, притерто и проверено годами. Вспомните хотя бы нашумевшую в свое время историю с отшельниками, разнесенную по стране шустрым корреспондентом (публикации в «Комсомолке» В.Пескова под общим названием «Таежный тупик» и последующие после этого его каяния по поводу случившихся трагедий). После накатившей на семью Агафьи «славы» и лавины горе-помощников гибель хозяев «таежного тупика» последовала незамедлительно!
Но помочь надо. И помочь можно! Пусть не самой этой героической женщине, но ее детям. Вот номер кошелька ее дочери в Яндексе 410011054182286 (припишите при операции парольное слово «урил»). Не жмотьтесь, скидывайте в него свои «миллионы», пусть ребятишки порадуются возможностям прикупить что-то в интернет-магазинах, а попозже, возможно, найдут для себя возможность приобрести ноутбук и начать искать место приложения своим способностям.

...Не поверите – мы уходили из заимки с чувством радости от встречи с героической женщиной и... чувством ужаса, представляя одинокого человека, женщину, в маленькой избушке среди снежного безмолвия и мрачного сумрака жестоких январских морозов... Не дай вам Бог такого!
Все же не женское это слово – тайга.

2011 г.

ВОДА и ПЕНА. Начальный фрагмент повести.

И.Истомин

ВОДА И ПЕНА

ПОВЕСТЬ



ПРЕДИСЛОВИЕ

- И где тут у нас дикая горная река? Покажи пальцем!
Бородатый мужик с недельной небритой седой щетиной придачу, только что сваливший свой рюкзак на замшелый валун, и стоявший по щиколотку в воде, вопросительно уставился в мою сторону. В защитного цвета рыбацком комбинезоне его коренастая фигура, почти неразличимая на фоне окружающей таежной зелени, в презрительном полуповороте всем своим видом подтверждала направленный в мою сторону вопрос.
Нельзя было сказать, что Машнюк – а это был именно он - построил фразу на полном серьезе, но и юмора в сказанном было тоже не настолько много, чтобы можно было ответить легко и весело. Потому я почесал за ухом и показал ему под ноги, где среди россыпи булыжников посверкивали легкие и задорные струйки воды.
- Она перед тобой.
Витюня перевел глаза туда, куда показывал мой палец, и прокашлялся.
- Ты хочешь сказать, что по этому ручейку мы и будем совершать наш высококатегорийный катамаранный сплав, разбавляя скудные пищевые запасы обильным хариузиным уловом?
Повисло молчание, в коем соединились воедино и вполне естественное удивление вопрошавшего и не менее естественная оторопь отвечавшего.

Тайга невозмутимо молчала, только лишь ручеек, гордо именуемый в справочниках рекой Садра, весело булькал, выискивая путь в лабиринте булыжников, шаловливо разбросанных природой по всему руслу.
Нарком , внимательно взиравший на нас, застывших после такого вопроса в немом диалоге, помолчав, развернулся и, подойдя к своему рюкзаку, стал развязывать лямки. Его красноречивое молчание, явно направленное не в мою пользу, достаточно осязаемо хлестнуло по самолюбию, потому я, слегка завысив накал эмоций, воскликнул:
- Так ведь это исток! Спустимся ниже и еще намашемся, мало не покажется!
Машнюк снял пеструю бандану и обтер ею потную шею. Этот жест был сильно похож на чесание в затылке, потому я разволновался еще больше. Мое восклицание «намашемся» в данном случае более всего, как ни больно мне было это сознавать, по значению явно относилось к гнусным кровопийцам, кружащимися над головой, но никак не к веслам, бряцающими в рюкзаках.
- А рыбы здесь столько, что...
С языка так и рвалось: «...вам и во сне не снилось!» - но какое-то смутное предчувствие не позволило продолжить фразу, уже свисавшую с языка.
Моя заминка, видимо, позволила Машнюку сделать тоже вполне определенные предположения, потому он, как и Нарком, развернулся и, даже не встряхнув сапог, зашагал к куче рюкзаков.

- Степаныч , а медведи здесь есть?
Племяш Машнюка, восьмилетний очкарик Глеб , стоя в реке по колено и явно не замечавший, что джинсы, натянутые на сапоги, уже намокли и перестали для речной воды быть преградой, повернул ко мне свой бледнорусый чубчик и ждал ответа, не понимая, что своим вопросом вызвал во мне не очень оптимистические думы.
Прошлым летом таежный неурожай вынудил медведей войти в контакт с людьми, по своей медвежьей логике полагая, что домашней скотиной, плодовыми и ягодными насаждениями те вполне резонно должны поделиться с ними, хозяевами тайги. Вот и нынче, весной, они встали из берлог и первым делом начали инвентаризацию охотничьих избушек и пчелобаз.
Каково будет их настроение при встрече с нами, трудно было предугадать, хотя нынешний год таежными дарами оказался намного богаче прошлого.
- Хочешь с ними познакомиться? – спросил стоявший рядом Николай . Он с высоты своего шестнадцатилетнего возраста смерил взглядом щуплую фигурку очкастого любителя медвежатинки и нагнулся, чтобы зачерпнуть водички и обмыть разгоряченное лицо.
Организм, утомленный пешим переходом к реке под жарким солнцем и под тяжестью набитого свинцовыми гирями рюкзака требовал от него лечь в эту искрящуюся и животворную влагу и забыться в неге, но увы...
Река, как я хотел ее представить своим кунакам, исходя из общего понимания сути данного предмета, на самом деле оказалась не совсем рекой... точнее, совсем не рекой. То, что струилось меж кедровых таежных берегов, назвать этим благородным названием было очень трудно. Ручей – да, сырое русло – да, речушка – это уж куда ни шло, но РЕКА...
Потому, как бы этого ни хотелось, окунуться в нее оказалось совершенно невозможным.
Оставалось только найти в русле ямку поглубже, почерпнуть ладонями воды и плеснуть в лицо.

Глава I

НЕОДОЛИМАЯ ТЯГА

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ЭТЮДЫ

Итак, нас пятеро.
Мы только что подошли к реке, отшагав положеные километры ради того, чтобы начать жить той жизнью, о которой мечтали все годы разлуки, и которая так привычна была нам в годы ранешние.
До моей эмиграции на Алтай мы чуть ли не ежегодно подвергали таежную сибирскую природу тяжкому испытанию, топоча по ней своими болотными сапогами, терзая девственные горные при- около- и забайкальские реки своими дюралевыми веслами и прореживая дикую флору и фауну в угоду своей ненасытной утробе.

Сколько мы прошли и проплыли за время наших многолетних таежных скитаний, что мы изведали при этом и как выжили в самых дальних закоулках дикой, но так близкой человеку природы – это отдельная тема, уже неоднократно поднятая автором в разного рода произведениях .

И мы шли! Мало того - как-то незаметно, исподволь, в нашем сознании, уже прошитом скитальческой суровой нитью, начало зреть понимание того, что мир на самом деле неизмеримо велик и прекрасен, и он совсем не зря из общей людской массы выудил именно нас, полагая, будто только мы способны лучше других узнать и познать его.
На самом деле – будто бы ниоткуда подскочили те времена, когда наш возраст вошел в грозовые сороковые, и вот тогда внутренние терзания, подстегиваемые теми самыми неведомыми силами, наотмашь ударили по нашим причудливым судьбам и неуемным душевным порывам, от чего каждый из нас неожиданно воспринял окружающую действительность как глухую тюремную клетку.
...Не знаю, может быть, сказано слишком самоуверенно, но сейчас, перейдя в стадию философского возраста, я так и думаю – все было не зря. Посудите сами: миллионы людей всю жизнь живут на одном месте, никуда не перемещаясь и даже не мысля об этом. Но как же тогда насекомое по имени «человек» заполонило весь шар земной? Не сквознячком же его задуло и в жаркие пески и в дикую тундру. Значит что? А, значит, то, что среди всего человеческого конгломерата всегда находились такие вкрапления - не побоюсь сказать «нам подобные» – кого неведомая сила тянула за горизонт, не давая сидеть на одном месте, будто требовала: «Пойди и посмотри! Иначе заплесневеешь и сгинешь в чумной повседневности!». Так, а, может быть, почти так и расползалось по Земле человечество – кто-то куда-то уходил, от него уходили другие, и постепенно, понемногу человек заселил все мыслимые и немыслимые земные пространства.

Подтверждением этой необъятной мысли служит то, что однажды, когда, нисколько о нас не заботясь, наш возраст вошел в грозовые сороковые, и внутренние терзания, подстегиваемые теми самыми неведомыми силами, что к этому времени взбурили и вскипели в каждом из нас, наотмашь ударили по нашим причудливым мечтам и неуемным душевным терзаниям, от чего каждый неожиданно воспринял окружающую действительность как глухую тюремную клетку.
То есть, проще говоря, потянуло, потянуло...
Мы ринулись на запах воли!

Машнюк начал первый (был бы он здесь, он бы не дал соврать!).
Подхватив под мышку жену Нину и дочь Любашку, он на два года сбежал в страну Тофалария , воплотив в действительность свою старую мечту полностью отдаться природе Саян, предвкушая тесный контакт с ее обитателями. Но... мечта о вольной жизни враз померкла, когда оказалось, что и там, на восточном склоне хребта, ради хлеба насущного надо большую часть времени отдавать работе. Вольный декабрист во всю силу своих творческих дарований ринулся в местную школу налево и направо сеять разумное, доброе вечное. Учитель по образованию, он с душой нараспашку – альтруист, что возьмешь! - изо всех сил начал тянуть тамошних людишек и их детишек к высотам цивилизации, лишь на досуге успевая шастать по тайге в угоду своим диким инстинктам добытчика.

Честно сказать, мы с волнением ждали возвращения нашего первопроходимца. Денно и нощно выискивая в центральной прессе Указ о воздвижении на восточном склоне Саян бюста герою-миссионеру; мы готовились прильнуть к его могучей груди, блистающей геройскими орденами и слезами несчастных покинутых тофиков; слагали оды, сдирая тем самым плесень зависти и восхищаясь непостижимой смелостью покорителя неведомых земель. Выражаясь военным языком - мы ждали разведданных. Было жутко интересно – что же испытал Машнюк в тех дальних далях, побывав там не наскоком, а с головой окунувшись в тамошнее бытие?
...Машнюк вернулся не под бравурные марши оркестра и не под гром аплодисментов, но и слепому было бы видно, что таежная зараза теперь уже навсегда проникла в душу Ефимыча и повернула его глаза только в одну сторону – туда, в Тофаляндию, к ее непокоренным горам и сумасшедшей красоты рекам...
На вопрос, почему он не остался там навсегда, капитан не дал прямого ответа, видимо, и сам его не знал, но сейчас-то мы понимаем – маловата оказалась дикая горная страна для Машнюковской широкоформатной натуры! Да – красиво, да – привораживающе, но... натура героя оказалась намного богаче того, что смогла ему представить тамошняя действительность. Вот если бы еще и люди соответствовали совершенству окружающей природы, то тогда бы Витюха развернулся в полную силу! А то... так себе людишки... дом, загон и самогон – вот и все их притязания.

Нарком не снизошел до такой самоотверженности. Каким-то совершенно непознанным образом к своим штормовым сороковым он наплодил ребятишек, обзавелся усадьбой, оброс паутиной быта, что оказалось странным даже для его мудрой женщины Наташи, и отринуть нажитое не помыслил ни одним граммом своего хитроумного серого вещества. Тем не менее, он, может быть, первый из всех понял, что даже слабый посвист своего капитана, уже поднесшего руку к глазам, устремленным в туманную даль – это и есть тот животворный посыл, ради которого можно на месяц-два осчастливить семью своим отсутствием, чтобы в кедровых глухоманях облагородить затоптанное городской сутолокой самосознание и затем вернуться пред очи домочадцев весьма приосанистым и помолодевшим мужчиной.
Не знаю, роились ли в его голове те же помыслы, что и у Машнюка, или он свято ценит семейные ценности, но, как я думаю, волевым усилием Нарком выработал в себе единственную линию поведения – жить оседло, но про седло не забывать!

Про себя скажу, что, как самый неуравновешенный и порывистый из команды, я, как ни пытался, но все же не смог усмирить в себе накопившееся отвращение к уральскому смраду и смраду душевному, потому однажды скидал в рюкзак все то, что поможет в тайге не сгнить и не сдохнуть, и дал тягу.
Драпал я не очень долго и далеко. Горный Алтай вовремя схватил меня за фалды штормовки, разинул мои глаза, дал мне взахлеб глотнуть хвойного воздуха свободы и... я уже не смог ничего с собой поделать, остался в горах надолго, если не сказать, что навсегда. Надо честно сознаться, что, найдя место, куда тянулась моя душа, я временно перестал отзываться на посвисты моего капитана, тем более, что вокруг меня была именно та природа, что более всего была мне по сердцу. Нельзя откидывать и тот факт, что проклятые девяностые не обошли стороной и эти благословенные края, потому стало не до приключений, и познание мира было отложено до лучших времен.
Первые годы после разлуки, насыщенные бытовой неразберихой, адаптацией и врастанием в местную дерновину не давали ходу мукам тоски, гасили в груди гнетущую оторванность от друзей.

ПОИСКИ СМЫСЛА

Постепенно же, исподволь, сосущая пустота, что образовалась после разлуки с моими сопалатниками, стала расти. К началу нагрянувшего нового тысячелетия область вакуума настолько разрослась, что идея вытянуть собратьев по скитаниям в мой мир и тем самым заполнить - хотя бы частично – давящую пустоту стала непреодолимой.
Впрочем, Машнюк и Нарком сильного сопротивления не оказали, им тоже было интересно - куда черти занесли бородатого барда, где это он нашел свою землю обетованную, что не хочет даже на пару дней вырваться на родину?
Мужики без лишних препирательств собрали рюкзаки и с легкой усмешкой двинулись туда, где - в чем они были искренне убеждены - все было игрушечным и беспроблемным. Куда уж этому Алтаю до Саянских суровостей!
Это была первая, ознакомительная, заброска в пихтовый край. Потом последовала более длительная поездка с целью рекогносцировки, и вот, наконец, сформировалась идея длительной прогулки по «дикой алтайской глухомани».
«А подай-ка нам настоящую горную реку! Там-то уж мы досконально изучим алтайские природные особенности!» - задание было конкретным и обязывающим, потому пришлось основательно поработать, чтобы найти такое место, чтоб все было просто и сердито.
Что оставалось делать? Пришлось доставать карты и заниматься топографией Горного Алтая.
Подходящую реку удалось найти не то, что не с первого раза, но даже не со второго и не с третьего. Дорог, как известно, в Горном Алтае, не так уж и много , потому подъездов к тем местам, где не ступала нога человека, почти нет. Точнее, они есть, но проехать по ним мало кто согласится: они так разбиты, что самое малое, что еще как-то может по ним двигаться – это УАЗик, да и то за немалую плату. Это в Тофаларии вышел за порог – и вот тебе горная река с рыбой и порогами. В алтайских же предгорьях к рекам надо идти, а еще лучше, ехать.
Особенность нашей нынешней парадигмы, как вы уже понимаете, состоит в том, что пеший переход к верховьям рек нам, теперяшним, ну... не по величию, что ли (здесь можно легко, без подковырок, улыбнуться). Наша главная цель - река, так зачем нам шагать, теряя по пути тонны пота и здоровья? А воздушный, наземный, морской и речной транспорт для чего? Для чего все это, что создано не преодолимой мужской ленью, как не для того, чтобы достигать мест удовольствия?
По этой причине среди окружающих гор самой подходящей оказалась небольшая река, одноименная с озером, от которого она ведет свою родословную - Садра . Места вокруг живописные – горы, тайга и прочее. Но главное – к истоку этой реки можно доехать! Прямо от порога моего дома: вжик – и мы на Садре!
Но... любое дело требует гораздо большего времени, чем хочется. На самом деле «вжик» растянулся на весь день все по тем же причинам: дураки и дороги. И дорога оказалась дурацкая и дураки на дороге не лучше.
Но эта тема уводит разговор в сторону от предлагаемого повествования.
Главное - мы добрались до берега долгожданной реки и сейчас находимся на ней.

И все же!
Эй, скептики, вы хотели горную реку? Вот она, пожалуйста!
Вы хотели тайгу? Вот она, вокруг вас! Сосны, кедры, чащи, болота, мхи, комары, мошки, дикие осы, слепни, непроходимые травянистые дебри, горы, скалы, все, о чем вы мечтали там, на своем зачумленном Урале - вот оно, всё тут, пользуйтесь на здоровье!
Ну, не Саяны... ну, не полноводная река... ну, не ледяного холода вода – но ведь тайга! И совсем не факт, что дальше не начнется то, чего вы так хотите – рыбное изобилие и гремучие пороги!
«С голубого ручейка начинается река...».
Так что мы еще поглядим, какими вы будете, когда все это свалится на вас!

Вот ты, Машнюк. Я знаю, о чем ты думаешь, вытаптывая траву под место для палатки: «Надо было ехать в Саяны. Чего мы поддались на уговоры этого... Степаныча? Алтай, Алтай... Вижу я, какой это Алтай! Или Игорек нас не туда завел, или... Я сразу понял, что нас ждет. Вода – и это в верховьях! – как молоко теплая. Если тут и есть хариус, в чем я сильно сомневаюсь, то тайменей уж точно нет. Ладно, если на уху хватит, а вот уж на жареху вряд ли. Ладно, поглядим, что будет дальше, но вряд ли будет лучше. Вот у нас в Саянах...».
И так далее и в том же духе.
Прикипел мужик к Тофаларии и ничего с этим не поделаешь!

О чем думает Нарком, видно без очков.
«Не все ли равно - Алтай или Саяны? Вода есть – рыба будет. Сухостой тоже наличествует. Тапки я взял, шляпа вот она, спальник новый, палатка не промокает – чего еще надо? Конечно, еды маловато, весь расчет на рыбу, но, думаю, дотянем. Хотя... эти короеды (Глеб с Николаем), судя по первым дням, едят - будь здоров! Сейчас «тувинку» поставим, «гиви нодию» наладим, чефирбак запарим, пару глотков – чем не курорт?!».

Николай пока озирается.
Прожив чуть больше полутора десятка лет в Горном Алтае, будучи по сути алтайским аборигеном, он ни разу толком в тайге и не был. Редкие вылазки с родителями на природу не в счет.
Домосед по характеру и по мировоззрению, он с глубинным страхом, свойственным человеку его лет, начинающий только сейчас понимать и ощущать огромность и непостижимость окружающего мира, чувствует... какой-то не совсем понятный... страх. Этот страх вызван пока даже не тем, что вокруг таинственная и пугающая тайга, а тем, что до дома, где можно спрятаться от душевных мучений, очень уж далеко.
А ведь еще только начало!
Но у него вместе с тем откуда-то изнутри выползает новое чувство, неведомое ранее и вызванное новыми событиями - а что там, впереди?! Река извилиста, поворот за поворотом, а так хочется заглянуть туда! Седобородые мужики, к сожалению, какие-то уж слишком... обыденные, что ли. Днем узелки на леске вяжут, дрова рубят, жерди ошкуривают, ночью храпят без задних ног... За свою бродячью жизнь они уже столько перевидали, что, кажется, уже ничего их не волнует и не пугает.
А каково парнишке, попавшему в тайгу в первый раз? Кажется, что все садринские медведи собрались вокруг палатки и готовятся разодрать все, что в ней находится. А эти ночные стоны и вскрики, долетающие с реки?
Ночью в палатке глаза закрыть - и то страшно. Батя, засыпая, бунчит: «Горные реки, бывает, такие звуки издают, что мороз по коже. Спи! Лесным жителям другой заботы нет, как нападать на нас и устраивать здесь звериные разборки!». Ему хорошо, он ночную реку слышал сотни раз, а каково его сыну, знавшему о тайге лишь со слов отца?
Днем тоже радости мало - одна мошкара чего стоит! А вон та коряга на медведя похожа... Да еще питание всего два раза в сутки!

Глеб, казалось бы, чувствующий свое возрастное несовершенство и в соответствии с этим, казалось бы, долженствующий липнуть к деду, напротив, не ощущает, как это видно, ни малейшего дискомфорта. Вопреки наказам Ефимыча беречь свой несовершенный организм от злостных воздействий холода и сырости, он, уже с утра мокрый до пояса и с полными сапогами воды роется в прибрежной тине в поисках каких-то козявок, долженствующих, по его словам, осчастливить все наше таежное пребывание своей мерзкой осклизлостью. В следующий момент этот герой, обуреваемый какими-то своими необузданными фантазиями, хватает кривую палку и вступает в сражение с невидимыми миру темными силами зла. Победив их, Глеб подсаживается к деду и заводит глубокомысленный разговор и потусторонних силах, свободно перемежая свои мрачные словоизлияния описанием трупов, будто бы владеющих свойствами оживать в самые неподходящие моменты... Странно, что слабые душой и нервами собеседники в эти моменты почему-то стараются переключить разговор на какие-то совсем уж бестолковые и ненужные темы, но Глеб настойчиво снова и снова возвращает их к своему основному тезису – как это было бы здорово, если бы один из зомби вышел сейчас из-за вон той кедрины...
Это радует. Находясь в своем мирке, он вполне защищен от внешнего мира, далеко не жалостливого, а иной раз и беспощадного... (Продолжение чуть погодя)

СВЯТЫЕ МЕСТА

А КАК ЖЕ ИНАЧЕ, ЕСЛИ ИНАЧЕ НИКАК?!

(Наши святые места)

Дело было той же осенью и в ту же пору, когда мы с ребятишками по лесам да по долам бродили, приключения искали. На Царь-гору, как вы знаете, мы подались не от хорошей жизни – все вокруг уже было хожено-перехожено, потому хотелось еще раз полюбоваться сверху на тропы ног своих.
Сидим мы, значит, на верхушке Царь-горы, чаёк попиваем, на окружающую нас тайгу поглядываем да языками молотим.
И тут вдруг двоечник Петюня ни с того ни с чего заявляет:
- А я знаю место, где можно все болячки вылечить!
Разинутые в его сторону рты сочаевников отразили всеохватную заинтересованность состоянием больного.
- И что ты лечить собрался, придурок? Ты же единственный раз болел, когда тебя бешеная собака укусила. Только разве... если до сих пор... приступы бывают, то конечно... - Мишаня, сидевший как раз напротив докладчика, глубокомысленно сморщив лоб, почесал в затылке.
- Да я не о своих болячках, а вообще! - Чувствовалось, что Петро слегка обиделся на Миньку, но не настолько, чтобы столкнуть обидчика с горы. – Моя бабка всегда туда ходит, если болеть начинает! – Последние слова он даже выкрикнул, чтобы, значит, окончательно подтвердить правдоподобность сказанного.
Наташка, сидевшая чуть поодаль, и не уловившая чувственных переливов взволнованного Петькиного голоса, спросила, задумчиво наматывая волосы на палец:
- А по какому поводу ты сообщил нам эту сногсшибающую новость, Петр Батькович? Ты у кого-то из нас заподозрил наличие неизлечимой болезни, требующей лечения твоим заколдованным местом?
- Да нет, просто Петюня перегрелся на солнышке, и его раскаленная голова выдала то, что ей было ближе. – Зойка покрутила у виска пальцем.
- Да ладно вам, это Петька из себя умного корчит. А то все не на него, а на тайгу таращатся. Надо же чем-то выделиться! – Умная Светланка, похоже попала в точку, потому что от этих слов Петюня махнул рукой и покинул ристалище, исчезнув за ближайшими валунами.
...Но мысль, брошенная в сознание однопалатников, неожиданно дала всходы.
- А я знаю такое место, где можно глаза лечить. – Огненноволосая Ольга встала и поглядела с горы вниз. – Вон там! – Она показала пальчиком в сторону села, где всегда показывают кино про Саньку. – Видите ложбинку? Она как раз к селу выходит. Так вот там, в ручейке, вода лечебная, она глаза лечит. Мне дедушка рассказывал, что он сам ходил туда. В то время они жили в аиле, там же и еду на костре варили, а к весне у них от дыма глаза начинали болеть.
- Хэ, удивила! – Мишаня вниз даже и смотреть не стал. – Да тут каждый ручей радоновый, а им не только глаза, но и многое другое лечат. Давным-давно кое-где на ручьях у Горы даже рубленые ванны были, где в горячей воде люди суставы да переломы правили.
Видя, что ему не поверили, Михаил добавил: - Я в книжке читал, что еще до революции сюда каких-то монахов занесло, так они эти ванны на ручьях и понаставили. Раньше-то вода в ручьях горячая текла.
С начитанным Михаилом спорить никто не стал, но беседа о местах, заменяющих больницы, неожиданно перескочила на другую тему.
- А про Камень Любви вы слышали?
Зойка встряхнула беловолосыми кудряшками и хитро прищурилась. Народ неодобрительно загудел – уж про что, про что, а про этот знаменитый мыс на реке все знали!
Но Зойка расхохоталась.
- А я ведь не про него говорю, а совсем про другой! Вон, видите, на той стороне горы Кашеварки огромный круглый камень лежит. Даже кажется, что он вот-вот свалится в реку. Мне мама рассказывала, что раньше он один назывался Камнем Любви, а еще точнее Камнем Первой Ночи. Влюбленным, чтобы проверить силу своей любви, нужно было подняться к этому Камню и переночевать под ним. Представьте – ночь, когда и так страшно, а над тобой еще и огромная скала, в любую секунду готовая скатиться и раздавить бесстрашных влюбленных! А если еще и гроза...
Рассказчица закрыла глаза и поежилась, будто представила себя под этим камнем.
Все посмотрели туда, куда показывала Зойка, но издали он казался таким маленьким и неопасным, что Иван, молчавший до этого, хмыкнул и махнул рукой.
- Чего там страшного? В любую секунду отбежать можно.
- Ага, это отсюда он маленький, а когда мы... – Зойка запнулась, покраснела и оглянулась, будто бы извиняясь, что чуть не проговорилась, но Иван закончил за неё: - ...когда вы с Олегом забрались туда, то еще и ночи не дождавшись, сбежали от страха вниз. Потому, видать, после этого и разбежались, как в море корабли. Слаба, значит, оказалась сила любви! Олег говорил, что ни за что бы туда не пошел, но ты его потащила...
Иван не успел договорить последние слова, как тут же получил веткой по лицу. Зойка выщерилась на него:
- Ты бы сам побыл там хоть минуту, я бы еще посмотрела, какой ты храбрый!
- А я с тобой туда и не пойду, не уговаривай!
Все рассмеялись не в пример заалевшей как маковый цвет девушке.
- Да ладно вам! – Наташка, расположившаяся на валуне, как в кресле, подняла голову вверх. – Лучше гляньте, какое небо над нами – синее, синее! – И тут же, без всякого перехода, медленно протянула: - А мне бабушка рассказывала, что раньше два раза в год праздновали праздники Первого солнышка – зимой утром после самой длинной ночи и летом утром после самой короткой ночи. Забирались на Зеленую поляну, всю ночь жгли костры, чтобы встретить первые лучи солнца. Пили вино, хлебом закусывали и песни пели. – Приподнявшись, она показала на полянку под телевышкой. – Там такая скалка есть, с нее самый первый луч солнца видать.
- Ага, я тоже об этом слышала. А потом спускались с горы к Зеленому озеру, - вон там, прямо под той скалой, - Ольга показала всем на озерко, которое, как мы знали, сейчас сильно замусорено, вечно мутное и грязное, а к концу лета зеленело застоявшейся водой, - и продолжали праздник!
- Это что! Вот я такое слышал, что вам и не снилось! – Петюня возник будто ниоткуда. – В ноябре у нас отмечали день Рыбака. – Заметив, что народ недоверчиво поджал губы, парень ухмыльнулся. – Да, да! Был такой праздник! Забивали быка, рубили его на части, и во время празднования бросали куски мяса в воду, чтобы таймени водились! Во как! – Парень даже указательный палец поднял кверху. - А сейчас? Только ловят и всё! Да еще сетями... А потом плачут, что рыбы совсем в реке нет!
...И тут началось! Кто-то вспомнил, что под хлебозаводом, точнее, под церковью, был святой родник, воду из которого набирать даже из Бийска приезжали; в озерко возле аэропорта, из которого весной вода под землю уходила, бросали запечатанные в подкрашенный воск записки с пожеланиями и бежали к родникам у старой бани, что выбегали из земли, ожидая свои послания. Мол, если кто находил шарик, то желание обязательно исполнялось. Вспомнили, что на горе за телевышкой есть родник, вода из которого, как рассказывали, если её подмешать в еду парню, понравившемуся девушке, непременно привораживала его.
Ольга совсем некстати вспомнила, что скалу в конце Пороховушки раньше называли «Девичьим камнем», потому видимо, что убитые горем девушки кидались с неё в бурную реку.
Зато начитанный Мишаня убежденно доказывал, что под старой школой под землей течет живая река. Те, кто пересекают её, проходя по центральной улице, сразу же чувствуют перемену настроения. Правда, он не помнит, в какую сторону нужно идти, чтобы плохое настроение сменилось на хорошее.
- А я всегда это чувствую! – Петро тут же все мгновенно вычислил. – Когда я иду в школу и пересекаю эту реку, то у меня сразу портится настроение. А когда иду домой...
Ему не дали договорить, потому как тут и доказывать было нечего – все, жившие в затоне и в южной половине села, чувствовали то же самое!
Говорили еще и про Мужской родник за плотиной Купальского озера; вспоминали странно разодетых людей, раз в году приезжавших на поляну за Камнем Любви, где фестивали проходят, что будто бы эти люди подходили к скале, прижимались к ней грудью и, что-то бормоча, часами, как говорят, впитывали энергию Земли. Потом они выходили на Камень Любви («Жар-камень», как они его называли), становились на одно колено и благодарили эту священную землю за её благодать; Иван вспомнил про незамерзающую протоку перед мостом на «стрелке», в которой, если искупаться, то весь год будешь улыбаться, а ручей за тем же мостом называют Рыбным, потому что в него собирается вся рыба с реки, когда вода из-за сильных дождей мутится.
В конце концов, похоже, кто-то из говоривших стал невольно присочинять, чтобы оказаться не хуже других, но тут Мишаня, по праву наиболее знающего из всех, подвел итог:
- Да у нас, куда ни ступи, везде святое место. Это мы еще мало знаем! А если послушать стариков, так окажется, что каждый камень, торчащий из земли хоть на полметра – уже чем-то знаменит, а любой ручеек – святой или целебный! У меня вот бабка еще рассказывала...
- ...что пора домой собираться! – Зойка выкрикнула это так, что все тут же взглянули на солнце, клонившееся к горам на том берегу реки, и, замолчав, стали паковать рюкзачишки.
...Неудивительно, что по пути домой мы уже как-то иначе смотрели на попадающиеся нам по дороге ручейки, валуны и пеньки. Кто ж его знает, а вдруг какой-то из них лечит, другой привораживает, третий исполняет желания, а вон тот булыган-красавец, что спрятался за кедру, дарит вечную молодость?
После прощания, уже вдогонку расходящимся по домам друзьям, Ольга крикнула:
- А у нас в огороде тоже есть святой камень! Однажды он сам из-под земли вылез и, как бы мы его ни пытались убрать, он всегда возвращается на то же самое место. Когда нам сказали, что камень появился не случайно, мы оставили его в покое. С тех пор у нас всегда дома весело и всегда все сбывается!
...Удивительно, до чего же человек любит всё одушевлять и наделять волшебными качествами! Но если подумать, то... а как же иначе, если иначе никак!

Степаныч.

ВЕСЕННИЙ ФЕЙЕРВЕРК. Из цикла "Далматовские дали"

Старожилы помнят, что раньше на Исети на месте нынешнего бетонного моста над рекой стоял высокий бревенчатый мост. От того, что ширина реки немалая, мост был довольно сложной конструкцией и возвышался над рекой, красуясь ажурной системой из бревен и досок. От весенних ледяных набегов мост охраняли два «быка» - льдореза, утяжеленных гравием и оборудованных массивным стальным уголком. Мост и «быки» были священным местом, мы плескались возле них все лето, ползали по бревнам внутри моста, а смельчаки ныряли в Исеть чуть ли не с самой верхотуры. А еще помню даже, как одно время мы толпами ходили к киоску за морсом, расплачиваясь позеленевшими медяками, нарытыми под мостом из донного ила... Но самым запоминающимся событием, связанным со старым мостом, было спасение моста от паводка.

Весна!
Школа стоит на взгорке, и наш класс на втором этаже, направленный окнами на юг, освещен до самого дальнего уголка. Школяры зевают – ласковое солнышко заметно пригревает, вызывая сон и дрему. Слова учителя вяло вползают в уши, не оставляя в памяти ни малейшего следа.
Гораздо интереснее смотреть за окно, оторваться от которого невозможно, несмотря на все старания несчастного педагога призвать нас в свои чертоги познания...
Панорама из окошка открывается во всю ширь Исетской поймы, куда апрель согнал все весенние ручейки. «Быки» перед большим деревянным мостом, что соединяет две половины района, уже собрали перед собой белые ворочающиеся ледяные заторы, а это значит, что наступило половодье – вода залила уже почти всё пространство до самого села Затечи.
Хочется вон туда, на ту дорогу, что тонкой ниткой вьется среди моря воды. Где-то, наверное, дорогу уже прорвало, если на ней не видно ни телег, ни людей. Стоя на этой дороге, представляешь себя на палубе корабля, затерявшегося среди безбрежного океана, а промоина кажется мощным буруном, поднимаемым острым носовым форштевнем. Кусты и группы деревьев, там и сям торчащие из воды, представляются затерянными в океане островами, где водятся хищные звери и дикие племена аборигенов... Эх, туда бы сейчас!
Неожиданно сквозь пелену неги я вижу, как над рекой вырастает столб воды, а затем через какое-то время оттуда доносится глухое протяжное буханье.
Сон мгновенно исчезает. Мы толпимся у окна, и смотрим в сторону моста, куда с таким же восхищением смотрит и учитель. Через какое-то время над рекой вырастает новый столб, и мы слышим очередное глухое уханье.
Нетерпение преодолевает все запреты, и школа начинает гудеть. Самые отчаянные, не дождавшись звонка, уже скатываются с крыльца и во весь опор мчатся к реке. Срываемся и мы.
Такой праздник мы никак не можем пропустить!
На реке рвут лед!

Это ежегодное весеннее зрелище было настолько завораживающим, что люди, стекавшиеся к мосту и берегу, часами зачарованно смотрели на водно-ледяную феерию, от которой захватывало дух.
В эти часы никакой силой нельзя было отогнать народ от реки. Милиционеры уговорами и угрозами пытались уговорить народ разойтись, но - куда там! – все новые и новые толпы прибывали к реке поглазеть на это незабываемое представление, происходившее во время половодья.
...Каждой весной поднятый рекой лед скапливался перед «быками», охранявшими мост, запружал реку, и вода поднималась настолько, что заполняла не только пойму, но нередко входила и в город. В иные годы вода затопляла всю Первомайскую площадь (стадион), а половодьем перемывало единственную дорогу, соединяющую город с Затечей и сёлами, расположенными за рекой, а там все же живет почти половина района, потому взрывные работы по расчистке ледяных заторов производились ежегодно.
Взрывы, конечно, вызывали восхищение и ажиотаж, но не менее волнующим было и то, как происходила подготовка к взрыву.

...Ребятишки первыми начинали голосить, когда от небольшого бревенчатого дома в небольшом отдалении от реки, в сторону лодки, привязанной к забору – к тому времени вода подступала уже к ближним домам – начинала двигаться фигура человека в сером незаметном плаще. Вроде бы ничего в этой фигуре не было особенного, но толпа безошибочно определяла, что это взрывник, и в сумке, а чаще и в ведре, через плечо он нес динамит, чтобы заложить его в ту самую большую льдину, что не пропускала между быков льдины поменьше.
Человек, конечно же, чувствовал внимание толп людей, заполнивших берега и мост, потому вышагивал медленно и важно. Мы уже знали, что этот взрывник взорвет как надо, а вот другой, который в фуфайке и треухе, рвал не так, как нравилось толпе. Но пока шли пересуды о взрывниках, человек в плаще все так же уверенно приближался к срезу воды.
Подойдя к лодке, он укладывал сумку на дно, подтягивал длинные резиновые сапоги, влезал в лодку, отталкивался от берега и, работая веслом, медленно выруливал в ту сторону, где хозяйски расположилась громадная льдина. За каждым движением взрывника народ следил со щемящим восхищением: вот лодка проскользнула между небольшими льдинами, вот она обошла глыбу, поджатую сзади напирающими ледяными полями, кое-как увернулась от обломка, вынырнувшего из-под ледяного навала, преодолела струю воды, огибавшую ледяной торос...
Наконец, человек, найдя нужное место, подгребал к краю льдины, выходил из лодки, вытягивал ее на лед, брал сумку и начинал шагать к тому месту, где он решил произвести взрыв. Всегда почему-то он выбирал место совсем не там, где, как казалось зрителям, нужно было бы рвануть. То ли с воды было виднее, то ли между взрывниками это обговаривалось заранее, но человек уверенно шагал туда, где, по его мнению, можно было заложить заряд. Чаще это была щель между огромными льдинами. Взрывник становился на колени и начинал колдовать. Отовсюду слышались возгласы: «Сейчас шашку в воду опустит и шнур подпалит!», или «Гляди, подпалил уже, дым пошел!», «Бежать-то далёко, хоть бы шнура хватило!».
Народ начинал гудеть, уже заранее высматривая те места, куда могли бы упасть льдины, подброшенные взрывом. Милиционеры в очередной раз начинали покрикивать, отгоняя зевак, но люди и сами чувствовали, что в этот раз от взрыва надо держаться подальше, и темная людская масса вприпрыжку стекала с моста и предмостных возвышений на берег.
И вот оно! Человек на льдине бежит к лодке, а позади надо льдом курится легкий дымок – запал подожжен! Люди волнуются все больше – вот-вот грянет взрыв!
Человек бежит, не оглядываясь, отталкивает лодку, прыгает внутрь и взмахами весла гонит челнок подальше от льдины. Успеет – не успеет? Люди с берега завороженно смотрят на лодку, мысленно подталкивая ее подальше от жуткого места...

А-а-ах!
В том месте, где курился дымок, беззвучно взлетает вверх месиво льда и воды. Звук взрыва долетает до нас чуть позже, довершая видимый эффект звучным сочным буханьем, но сначала взлет воды сопровождается общим людским возгласом.
Люди, следя за летящими льдинами, вместе с тем не забывают наблюдать и за маленькой фигуркой в лодке, вокруг которой рушатся в воду ледяные снаряды.
...Конечно, взрослые понимали - мужики, что взрывают лед, подвергаются большой опасности и рискуют жизнью. В любой момент обломок льда может попасть в лодку, а, не дай бог, и в самого человека – и... Но общий ажиотаж захватывал людей настолько, что мысли дальше не идут – все внимание взрыву!
Столб, в котором поблескивают обломки льда, вздымается все выше и выше, а ледяные глыбы, вскинутые взрывом над рекой, постепенно вываливаются из столба и меняют свой полет на обратный, но теперь уже каждая из них превращается в ужасающую бомбу, готовую разрушить все, что не успело покинуть место бомбежки. Разорванный на куски лед походит на стаю летящих к земле хищников, готовых в ярости накинуться на все, что могло встретиться на пути. Глыбы с ужасающим грохотом и хрустом со всего размаху сыплются на ледяные поля, с громким плеском ахаются в воду, шлепаются на мелководье, разбрасывая воду и грязь, рассыпаются на берегу, залетают в огороды, а то и проламывают бревна настила моста. Иной год льдины падали на дома у реки, но это было тогда, когда ледяной затор был уж слишком большим.
Если взрывник угадывал необходимое место взрыва, то лед, взломанный и взбудораженный взрывным толчком, начинал вползать между быками и уплывал за мост, постепенно расчищая фарватер. Чаще же нужно было произвести несколько подрывов, чтобы ликвидировать затор, а это нисколько не огорчало зрителей, готовых, побросав дела, часами глазеть на бесплатный концерт.
Некоторое время после взрыва народ громко обсуждает увиденное: кое-кто бежит к тому месту на берегу, куда упал ледяной обломок, кто-то обозревает реку, подмечая, как к быкам приближается очередная льдина, явно не вписывающаяся в предназначенный для нее проход, или радостно извещает окружающих, что лед все так же недвижим, несмотря на взрыв. Ребятишки же, найдя льдину, свободно плавающую у берега, подбирают намытые водой палки и жерди и запрыгивают на борт импровизированного корабля. (Автор сего воспоминания и сам однажды чуть не отправился в дальнее плавание на льдине, которую, увлекшись, ребята отогнали от берега слишком уж далеко...).
Наконец, спустя какое-то время, народ снова приходит в возбуждение, заметив человека в плаще, шагающего с сумкой через плечо к лодке, привязанной к забору, и все начинается сначала...

Событий этого дня хватало надолго. Народ несколько последующих дней снова и снова вспоминал весенний фейерверк. Еще бы – не каждый день увидишь такое! Ребятишки потом долго еще искали свои разбросанные по берегу сумки, шапки и пальтишки, потому как в азарте побросали все это, куда попало.
Весна же! Ледяной салют в честь пробуждения природы встряхивал людей, как бы говоря – всё, зима позади, пора жить иначе! Сошел снег, вскрылась река, вон и травка уже покрыла склоны Успенского монастыря. Просыпайтесь, начинайте новую жизнь!
...В школе продолжались уроки, но возникало новое ощущение – скоро конец школьным делам, лето впереди! Оно представлялось огромным, цветным и праздничным, хотелось столько всего успеть сделать, столько всего испытать.
...Мы и думать тогда не могли, что лето как жизнь – такое же коротенькое и быстролетящее. А за ним совсем быстро приходят унылая осень и зябкая зима...

А пока – половодье! На реке рвут лед! А это значит – живи и радуйся!

2010 г.
И.Истомин
Горный Алтай.

ПОЛЕТ ДУШИ

ФАНТАСТИЧЕКИЙ ПОЛЕТ



Рассказ-байка


Как-то раз с группой школьников мы собрались сходить на нашу Царь-гору.
 Это было давно, но помню, как тщательно я начал готовиться к моему первому покорению нашей знаменитой вершины.

На это указывало и то, что вся улица знала о моем готовящемся подвиге: сосед по нашей малосемейке принес мне табачку к трубке, соседка через два дома напротив снабдила мешочком кедровых орехов (пощелкать на вершине), еще один сосед подробно обсказал подробности дороги к вершине по имени Зуб, но остальные ограничились советами общего пользования. Один дедок даже показал своим кривым пальцем на скалы на хребте, из одной из расщелин которых, по его словам, слышны все разговоры в селе. Коллега по работе, загадочно улыбаясь, сообщил, что возле Зуба есть отель, где можно прекрасно отдохнуть. Мало того, в одном из путеводителей, случайно попавшемся мне в руки, было указано, что на вершине горы есть прекрасное горное озеро!

Сами понимаете, что такие сведения вогнали меня в восторженное ожидание необычных приключений, которые навалятся на меня, как только я вскарабкаюсь на эту священную гору.

Среди всей подготовительной сутолоки совет Захарыча, соседа через дорогу, взять с собой алтайский музыкальный инструмент под названием «комуз» был воспринят без особого внимания – ладно, возьму, он у меня есть, играть умею, чего не побренчать на покоренной высоте. - Я внизу на покосе буду, если полетишь, не бойся, поймаю! - Захарыч хитро подмигнул, я хмыкнул и тут же забыл об этом.

...Подъем на «горку» описывать не буду, про него уже сказано-пересказано. На Зуб мы вскарабкались через пять часов после начала штурма, без сил распластались на вершине, пялясь на окружавшие нас красоты. На самом деле – человеку, ползающему по равнине, надо хотя бы один раз подняться на гору и посмотреть на Землю с высоты.

Здесь, на Зубе, глядя на маленький муравейник, каким казалось сверху наше село, окруженное горами и бескрайней тайгой, невольно думается о том, что вон там, на улочках и в домах люди ссорятся, ругаются, пыхтят и ворчат, не понимая, что они микробы среди могучей природы, и их мелкая сутолока – тьфу на фоне величественного безбрежного мира! Вот я, когда спущусь с горы... да чтобы я... да никогда!

Сидя на угловатом валуне, неизвестно как попавшем на вершину, находясь в восторженно-философическом состоянии, я полез в карман за махрой и трубочкой, но рука наткнулась на какую-то коробочку. Вынув ее, увидел футляр для комуза. А почему бы и не потренькать, коль душа так и рвется на простор?!

Пристроив дужку местного саксофона к губам и выдохнув первые звуки, я даже закрыл глаза от нахлынувшего на меня блаженства. Удивительно – неказистая латунная скобка со стальным язычком посредине, а насколько гармонирует своими звуками с окружающей вселенной! Не зря, видно, прижился комуз у народов Сибири, что-то в нем есть такое. Трень-брень, ззы-взз, благодать!

...Неожиданно... вот именно – неожиданно! - я почувствовал необъяснимый холодок в груди, как бывает, когда посмотришь с высоты. Открыв глаза, я... – фантастика!... (дальше я буду рассказывать, как все было на самом деле, а

Вы постарайтесь этому поверить) ...я увидел себя с о с т о р о н ы ! Вон он я, сижу на Зубе на камне, в зубах комуз, за мной (за ним!) копошатся ребятишки, вьется дымок костра, а сам я в это же время... парю над пропастью!!! За спиной меня (его!) вдали белеют белые вершины Абаканского хребта, а подо мной зеленые покосы! Тот, который я, с закрытыми глазами щиплет язычок комуза, а я, который все это видит, парю в невесомости!

Ошалев от обалдения, я тряхнул головой – и мгновенно оказался снова на камне, в той же позе, держа во рту латунную скобку.

...Дышать после всего этого, как вы понимаете, я начал далеко не сразу. Осторожно оглянувшись, увидел ребятишек у костра, белый хребет вдали... – ну, то есть, все то, что я видел оттуда... Офигеть! А ведь, взобравшись наверх, я ничего от усталости не осматривал, как сел на камень, так и сидел, не оглядываясь!

Спрятав комуз, я достал трубку, закурил и только сейчас стал приходить в себя.

Надо же! И что это было?

- Ты что, Степаныч? Неуж-то полетал? - Юрка возник передо мной и хитро всматривался в мою растерянную физиономию. – Дай-ка мне комуз, я тоже попробую. Мой отец, говорит, летал, а я ни разу.

Он начал тренькать, а я медленно встал и на ватных ногах побрел к костру. Чай немного исправил моё неравновесное состояние, а ребячий гомон окончательно вернул меня к действительности.

Вернулся Юрка и, возвращая мне комуз, рассмеялся.

- Ни разу не слетал! Дед и отец мой, говорят, летали, а у меня не получается! Уж который раз пробую, а никак!

Паренек, сидевший поодаль, на слова Юрки хмыкнул и посоветовал:

- Ты тоже говори, кто тебе мешает!

Все захохотали, а Юрка, указывая на меня, возразил:

- А вот Степаныч летал. Я подошел к нему, а у него глаза больше пряника. Я сразу понял, что он с того света вернулся. – Остряк захохотал. – Сейчас за ним глаз да глаз нужен, а то ведь сиганет со скалы, только и держи!

Рассмеялся и я – и то правда, не дай бог уверовать в то, что я летать умею! То ощущение невесомости, что до сих пор холодило грудь, уже стало слабеть, но пропало не до конца. Ребятишки стали живо обсуждать этот феномен, вспоминали рассказы своих родителей и знакомых о таких же полетах с Зуба, кто-то стал философствовать о причинах и душе, а тот же Юрка подвел итог:

- Я думаю, что летать может не всякий. Вот Степаныч – не успел на гору взобраться, как тут же взлетел. А вот я никак не могу. Да и многие не могут. Тут, видать, без нечистой силы не обошлось!

Все снова загоготали, но я понял, что комуз мой сейчас пойдет по рукам. И точно – все время, пока мы распивали на вершине чаи, ребятишки по одному отправлялись на тот камень и дзынькали, надеясь взлететь. Мне почему-то повторять полет не хотелось совсем.

В село мы вернулись уставшие, но довольные: погода была ясная весь день, видимость была прекрасная, нафотографировались вволю, обследовали «отель Турбина», где кроме черных головешек и гранитной стены с огромной трещиной не было ничего примечательного, нашли «красивейшее горное озеро», оказавшееся всего лишь углублением в камне с заплесневелой красной водой, успели поискать ущелье, из которого «все разговоры в селе были слышны», не нашли, поели по пути черники, рассмотрели сверху наше село во всех подробностях – и в прекрасном настроении разбежались по домам.

Утром зашел Захарыч, послушал мой рассказ «о полете», хмыкнул и подытожил так: «На Гору ходили многие, но летали далеко не все. Там еще и не такое случалось. Люди такое рассказывают...».

Что рассказывают, в тот раз мне выпытать не удалось, а жаль. Я бы с удовольствием послушал.

Возникает вопрос - может, кто еще чего знает про нашу Гору? Неуж-то за все время, пока люди околачиваются возле нее, не произошло чего-нибудь такого, подобного вышеописанному? Кто стесняется писать в газету, пишите в turochak@yandex.ru Обсудим!

Не верю, что наша Царь-гора не окутана легендами!


Степаныч.

ЗДЕСЬ СВОЯ ВСЕЛЕННАЯ И БОГ ЗДЕСЬ – СЕРДЦА ЗВОН

«Ах, удача – Боже мой! –
Услыхать в стране родимой
Человеческую речь
В обрамленье нежных нот!»
Ю.Визбор

 - Ребятишечки, ну, пожалуйста, потише! – Выводящая, в роли которой сегодня оказалась Людмила Осташевская, волнуется не меньше артистов. – Ведь вас же на сцене слышно! - «Ребятишечки», младшая хоровая группа, ненадолго стихают, но тут же вновь начинают переговариваться и шушукать. Волнение от ведущих Ольги Душкиной и Натальи Тишковой уже передалось за кулисы, а точнее, в «гримерную», и артистов начало тихонько потряхивать. - Я всегда волнуюсь перед выступлением! – Крошка кружится на месте, наблюдая, как красиво разлетается пышный наряд. Она «всегда» волнуется, хотя на сцену выходит второй раз в жизни. – У нас лучше! Там никого не видно (она уже выступала в ДК!), а здесь они все тута! – Другая хористка дергает себя за косички и привстает на цыпочки, пытаясь через головы заглянуть в приоткрывшуюся дверь на сцену. Со сцены слышны звуки фортепиано. – Это они «Мартышку» играют! – с видом знатока сообщает курносый хорист. – Сейчас мы пойдем! – Хор друг за дружкой втягивается на сцену и через мгновение звучит «Колыбельная с капризами»...
Сегодня пятое октября 2009 года. Детская школа искусств приготовила праздничный концерт, посвященный Дню учителя и, конечно же - открытию долгожданного концертного зала. То, что школа без своего зала – это нонсенс, знали все, но как же трудно было зал заполучить! Те, кто видел, что здесь было раньше, и увидел, что сталось теперь, когда в руках директора школы Балмазовой И.Д. он превратился в уютный уголок, не могут сдержать восторга – волшебство!
- «Хоть поверьте, хоть проверьте, но вчера приснилось мне...» - Катюшка Варганова мягким голоском поет о Золушке, а мама едва сдерживает себя, чтобы не выбежать на сцену помочь дочурке вывести мелодию. – Дашечька, ты мое чудо! – преподаватель Люба Румянцева после выступления Колясовой Даши радостно обнимает свою ученицу, и бережно придерживая ее на лестнице, уводит к себе. – Спокойно, спокойно! – то ли Денису, то ли себе говорит Светлана Стахнева, волнуясь не меньше самого артиста. – Главное, последнюю строчку нормально сыграть! – Гитарист Иван Бакшин единственный из всех тверд и спокоен как скала, а за его могучей спиной, как в тихой гавани, юные инструментальщики тоже выглядят спокойнее и увереннее. Но все же волнение не обошло и этих зубров музыки, какими их взрастил маэстро Сергей Душкин – последняя музыкальная строчка сама собой взяла и не сыгралась! – Ничего, к следующему концерту сделаем! – Иван, пылая румянцем, шагает через две ступеньки наверх, унося в кабинет свою гитару.
Удивительная особенность зала – его камерность, возможность слышать прелесть детских голосочков и видеть их юные прекрасные личики с огромными глазами, наполненными счастьем праздника. Можно представить, с каким волнением родители будут смотреть на своих маленьких артистов на следующих концертах, коих, верится в это, здесь будет немало. Её величество Сцена умеет превращать маленьких человечков в больших и ярких личностей. «Всего-то – возвышение, всего-то – микрофон, но здесь своя вселенная и Бог здесь – сердца звон».
 Аня Сумарокова никак не может из-за задней двери разглядеть своих плясуний. - Эх, хоть бы окошко какое-нибудь! - Её девчонки-солдатики, серьезные как перед парадом на Красной площади, сменяются старшими девушками, а зрители – это так хорошо видно! – трепещут от зависти – эх! Ведь вызывать восторг – это такое счастье!
Вспомните, как в давнем детстве, стоя на табуретке, вы пели песенку и так волновались, будто находились на огромной сцене. Так что поверьте, для детей сцена этого камерного зала так же огромна, как для певца Дмитрия Хворостовского сцена в Московском зале филармонии имени П.И.Чайковского. Посмотрите, как волнуются сами преподаватели! Ведь, уж казалось бы, для них здесь, где зрителей совсем немного, волноваться нет ну никаких причин! А Елена Беспалова и Егорова Людмила с великим трудом настраиваются на выступления!

 - А ты на чем играешь? – Вопрос, оказалось, задан совершенно глупо. – Я пою!!! – Юное дарование глянул на меня так, что стало стыдно – разве не видно, что человек поет?! – Здесь совсем не надо микрофон, а то себя не слышно! – И то правда, сколько же можно выступать, не слыша себя? – А кто на барабане играет? – А мы по очереди! – Марк Осташевский и Дима Ситников разглядывают меня, будто инопланетянина. Сразу видно – человек совсем не рубит в музыке!

Этот уютный зальчик полон таких возможностей, какие еще даже и не представляются в полной мере. Исполнение «глаза в глаза» - это совершенно особенное искусство, когда даже самый тихий душевный трепет исполнителя вызывает в сердцах зрителей лавину чувств. В таком зале даже шёпотом прочитанные строчки могут вызвать шквал эмоций. Хочется надеяться, что вскоре на этой сцене нам повезет увидеть людей, умеющих и «глаголом жечь сердца людей» и восхищать «звучаньем музыки печальной».

 - А Вы, девушка, что будете исполнять? – Вижу, как Ирина Дывыдовна с волнением поглядывает на дверь, ведущую на сцену. Хитро взглянув на меня, хозяйка зала смеётся: – Ой, да я уже столько всего исполнила, что даже и не знаю, какой мой следующий номер! - Да, эта женщина уже столько исполнила для села и ее самого главного населения – детей, что нисколько не сомневаешься – ей и не такое по силам.

Все большое начинается с малого. Кто-то из этих юных артистов уже мечтает о большой сцене, кому-то и эта сцена еще большая, но с этого дня каждый ученик школы первый шаг к зрителям будет совершать здесь – в малом концертном зале Детской школы искусств. Как бы хотелось, чтобы вы, наши звездочки, стали большими звездами, а мы приходили на ваши концерты за той радостью, которой нам так не хватает в нашей не очень-то веселой взрослой жизни! А вам, милые наши повелители детских душ, пожелание одно – радуйте детей счастьем открытия себя, а нас – волшебством детского жизнерадостного искусства!

 - Дети, внимание! Завтра занятия по расписанию! Не опаздывайте! – Концерт окончен, ребятишки разбегаются по школе, возбужденно переговариваясь и радуясь в основном тому, что наконец-то можно пошуметь. Расходятся и зрители, среди которых дети рассмотрели больших начальников. Николай Яковлевич Болтухин, глава района, как всегда весел и остроумен – только ему известно, чего стоило передать детям этот зал. Эмма Вадимовна Рябченко, председатель Райсовета, с лица которой на протяжении всего концерта не сходило выражение умиления, снова и снова оглядывает сцену, занавес и весь зал, не скрывая своего восхищения. Работники библиотеки... Будущие культурные завоевания у них еще впереди, тем более, что концертный зал в этом будет им большим подспорьем.
Малый концертный зал Турочакской Детской школы искусств открыт!
С праздником!

5 октября 2009 г.
И.Истомин. Фото В.Лифуншан.

Отчет о Садринских приключениях

"Кончен поход без единого трупа,
Так не лучше ли, братцы, всей группой
Опрокинуть стаканчик, другой в пивной… Молока!"
Из туристской песни.

В июле этого года трое старперов, забыв про возраст, решили тряхнуть тем, что осталось, и прихватив с собой одного из внуков (9 лет) и одного из сыновей (16 лет), рванули на Садру (река Горного Алтая, приток р.Лебедь). Естесссьно, раз всю жизнь болтались по горным сибирским рекам, они прихватили с собой катамаран, служивший им многие годы в Саянах, Бурятии, Туве, Забайкалье и в прочих не менее экзотических местах. Конструкция этого "крокодила" была примитивной до безобразия, тем не менее, он ни разу (!) не поимел случая подвести неукротимых навешивателей на свою голову трудностей с последующим их преодолением.


Однако, все свершилось не так, как задумывалось. Речка почти на всем своем протяжении оказалась даже не по "вам по пояс будет", и даже не по колено, а такой, что валуны размером с небольшой арбуз свободно загорали на солнышке - при любом количестве воды! Имея - как и все реки Сибири - совершенно плоское дно, Садра легонько струилась между "арбузами", не выражая ни малейшего желания тащить на себе этого монстра – груженый доверху катамаран.
В дополнение к этому своенравная и необученная этикету река то и дело собирала по берегам и с необузданной регулярностью сваливала в кучу весь древесный хлам, включая толстенных прошлогодних “утопленников» как то: кедрач, пихтач и другой таежный срач. Каждый завал, а их было до неприличия много, Садра прятала за поворотом, чтоб потом с обворожительной непринужденностью широким жестом преподнести его нам – пользуйтесь, не жалко! Затем, похохатывая и булькая от удовольствия, она восторженно наблюдала, как эти двуногие изо всех рук выпиливали и вырубали себе хотя бы мало-мальски приемлемый проход, дабы протащить свою гору барахла до… следующего завала. Для пущего удовольствия Садра укладывала в русло поперек себя толстенные стволы, которые ни пилить, ни рубить не было никакой возможности. Обнос и сухой волок приветствовался ею всем шумом, какой она могла издать, пролетая между огромными корнями поваленных исполинов. И уж совсем было для нее цирком то, как бородатые болваны пытались просунуть груженный катамаран ПОД стволами, прыгая на палубе и обдирая мешки о торчащие во все стороны сучки. Когда же наш передвижной цирк совершал перетаскивание судна ЧЕРЕЗ стволы, то река замирала в ожидании феерического переворота пакетбота со всеми вытекающими из-под него последствиями – отвязавшимися мешками и остатками недоеденного завтрака. Потом насладившаяся зрелищем тайга махала мохнатыми зелеными лапами, заходясь в хохоте от вида валяющихся на каменистых отмелях трех полутрупов, истративших последние силы в непосильном труде.


Мало того! Имея совершенно удивительный окружающий ландшафт в виде прекрасных гор, божественной тайги и непостижимой прозрачности неба, она – исключительно из вредности! – заслоняла все это мерзкими тучами гнуса, облепляющих далеко уже не теплокровные, а задубевшие и заросшие шерстью физиономии. Любоваться красотами алтайской тайги этим физиономиям приходилось в мучениях, размазывая по себе все то, что плотно егозилось, ползало и сновало по коже, пытаясь высосать остатки всего того, что еще теплилось под ней. Накомарники спасали только от крупнокусачего скота, но мелкокусачие твари с легкостью проникали, куда хотели и как хотели. Вдобавок к ним регулярно мы подвергались атакам штурмующей авиации в виде ос, паутов и слепней всех типов и со всеми видами вооружений.
Рыба? Пожалуй, это единственная таежная живность, что радовала нас. Правда, эта радость появлялась ближе к вечеру, когда после борьбы с завалами ни руками, ни ногами, ни… в общем, ничем шевелить уже не хотелось и не моглось. Плюс ко всему, на крючок попадались только уж совсем бестолковые рыбешки, которые, то ли из глупости, то ли из жадности могли клюнуть на что угодно. Обычно каждым утром сквозь стенки палатки мы слышали, как мимо нас уходили домой Бийкинские рыбаки, унося с собой более крупную рыбацкую добычу, а то, что они оставляли нам… Спичечные коробки, как наиболее удобная тара для крупной рыбы, скажем так – были припасены нами не зря. И все равно – рыбьи косточки, что улетали в костер, были обсосаны так, что сверкали в свете луны, будто швейные иглы.


В продолжение рыбной темы с горечью должны сказать о том, что радовались харюзкам мы совсем недолго. Кроме естественных таежных охранников: гнуса, порогов и завалов – на Садре оказались и неестественные. Как известно, примерно на середине ее длины в Садру впадает речка Кок. А на Коке еще остался кедрач, и это безобразие решил исправить человек (если можно его так назвать). Мало того, что таежные исполины пошли под пилу, но и речка пошла под гусеницы лесовозов. То есть человек (в данном случае надо бы ему дать другое название), не тратя ума, решил, что ручей – это природой созданная дорога, точнее, трасса для волока леса. А то, что после такого волока ручей, а затем Садра, а затем и Лебедь покроются грязью, загаживающей русла и берега на всем их протяжении, так это уже никому неинтересно, включая и природоохранительные органы. А людишки, что обитают на берегах этих рек, как бы ни разевали рот по поводу безрыбности родной реки, пусть подождут, пока пилить уже будет нечего. Этим же людишкам того же желают и любители мыть золотишко, которые уж совсем свободно и с полной мерзопакостностью пользуются драгоценной алтайской природой. Скоро Чуйка, а там и Ямансадра, да и другие удивительные по красоте речушки будут загажены так, что грязь от них не осядет в реках до самого Ледовитого океана. А наша главная районная артерия (прости, Господи!) река Лебедь (имя-то какое!) молча и покорно погибнет (уже погибла!) во славу его величества «человека». Таймень уже не нерестится, а хариус вывелся давно и, кажется, навсегда…


(На рисунке слева Лебедь, справа втекающая грязная Садра. В прошлом году было иначе. Видимо, сейчас драги пока не работают)

Так мы и двигались от Кока – в грязной и, казалось, вонючей воде – до самого Турочака. Рыбы нет, пить воду нельзя, а на берегах… Вот и еще одна беда Лебеди и тех, кто на ней живет – кемеровчане. Теперь доехать от Таштагола до Лебеди через Майск пара пустяков, а потом вернуться домой из Турочака – вообще не проблема. И берега реки покрываются кемеровским и прочим хламом… А еще хуже – жители Суранаша, жившие всегда спокойно, теперь должны смотреть в оба, ибо пришельцы особо с ними не церемонятся, как, впрочем, и со всеми нами. «Все вокруг бесхозное, все вокруг мое!» - таков лозунг чужаков. Эта привычка - брать все за раз – с их помощью уже обезрыбила Байгол, Сайту, а там на очереди и другие «разовые» речушки, включая Тюлем и Буру…
…И все же до впадения Кока мы насладились Садрой в полном объеме (про усталость всех мастей забудем). Чистая вода, на берегах черемша, косорылка, черная смородина и черемуха, в болотах калба, на взгорках заросли черники, в траве вмятины лежек крупного рогатого таежного населения, на песке следы медведей… Пуганные и недоверчивые, лесные хозяева давно уже поняли, что человека подпускать к себе не обязательно, а рыба досконально изучила те невкусные мохнатые железки, которыми человек с тупым упрямством пытается ее соблазнить, тем более, что река покрыта ковром вкуснятины насекомого происхождения, а по ручьям залежи обворожительного по вкусу ручейника. А сон под шум реки? Думаю, уже далеко не все представляют, какими божественными бывают сновидения возле горной речки. Наши юные покорители тайги на себе испытали, что это такое, включая и «час быка», придуманный природой для ночного страха, чтобы человек хоть раз проснулся и осмотрел свое убежище: «Папа, там кто-то ходит и роется в наших мешках!». Но уже на третью ночь из палатки доносилось только спокойное дыхание мужающих отроков, прерываемый иногда тихим неясным бормотанием. Удивительно, как быстро эти несмышленыши приспосабливаются к таежному бытию!


А уж зато мы, убеленные сединами старцы, испытывали непревосходимое ничем, но слегка подзабытое наслаждение - мы опять здесь, среди этого необыкновенного таежного покоя…


Эх, кабы хоть какой-нибудь завалящий магазинчик попался по пути! Как-то уж очень быстро ушло сало, затем рис, а потом все стало вроде бы незаметно, но исчезать. Ребятишки постепенно стали в немалых количествах пожирать калбу и опустошать берега от ягод. Старцы незаметно стали отрывать от себя и подкладывать своим подопечным значительные порции жорева и варева, сами перейдя на подножный корм. А рыба, как вы сами прекрасно знаете, в нашей тайге не еда, а только удовольствие. Поэтому мы, рассчитывавшие пополнять свой дневной рацион рыбой, перед выходом на Лебедь остались без еды. Калба осталась позади, иван-чай не давал необходимой сытости, кедровые орехи сами не падали нам в руки, лук по берегу Лебеди уже давно не растет… Да и рыбаков по берегам уже давно нет. Если бы не друзья в Суранаше, то нашим юным сопалатникам пришлось бы туго. Спасибо, дорогие Гена и Слава, с вашей помощью мы все же дотянули до Турочака! А ваша боль о судьбе Реки теперь и нам не дает спать спокойно.
Последние часы до Стретинки показались нам вечностью – совершенно стоячая вода явно придумана не для катамаранов (все-то ему не так!), но с мыслью, что «каждый гребок – это шаг к холодильнику» мы упорно гребли вперед. Эх, какие рыбацкие места проплывали мимо нас! Красотища необыкновенная… если бы не грязная муть под нами. Непрестанные забросы спиннинга приносили на крючках только тину и одиноких, сходящих с ума от голода окуней. Да и то редкие их поклевки были неуверенны и слабы. А какая рыбалка была здесь не так давно! По рассказам тех, кто жил по реке, хариус в Лебеди не входил в понятие «рыбалка», т.е. его ловили, сколько хотели. А вот таймень – это да! Помню, какую блесну я видел в повалившемся доме бывшего села Тюлем – стальная пластина размером с мужскую ладонь и – поистине! – с якорем на конце! Это что же ловили на такую снасть?! Ясно, что тайменя – но какого размера?!
На фото остались необработанными только верховья Садры, где все – от воды до неба – радует глаз. А вот фото Лебеди придется обрезать. Грязь, что покрывает ее воду, придется убирать на «фотошопе», иначе вид этой воды будет сниться ночью в страшных кошмарах.


…Дома нас обозвали «негативами» - черные рожи и седые волосы, т.е. не как у людей. С удивлением узнали, что в Турочаке шел дождь. Но на Садре всегда (!) была солнечная погода! К тому же, то, что мы ели «там», не вызывало никаких (!) протестов желудка, а вот цивильная пища мгновенно… Не будем об этом, тем более, что изголодавшиеся и до предела измотанные наши организмы нашли единственный способ восполнения жизненных сил – спать, спать, спать… Бесконечно жаль, что мы не успели на «Зеленый рай» и День села, но какие наши годы – нам еще тыщу лет жить, а село и люди наши будут жить намного дольше.

Дедульки исхитрились и в юность возвратились,
Хотя немного порох отсырел.
А дети возмужали – мы что, их зря таскали? –
И каждый взял всего, чего хотел!
И все ж мы вместе были, рыбешку половили,
Речушку изучили, речной воды попили,
Одежду закоптили, завалы распилили,
До финиша дожили, детишек сохранили,
И всем за это - слава и почет!

А вот тем, кто начитавшись данного эссе о Садре, решит прогуляться по ней, советуем изрядно подумать. Не лучше ли и не легче ли выйти на Бийский бережок, почти не трудясь, закинуть сплетню в чистую (пока!) воду, случайно подцепить глупыша-харюзенка, а еще лучше таймешонка – и радоваться! Радоваться тому, что мы еще захватили то время, когда мы хариуса и тайменя можем видеть (!) и любоваться их стремительным искрением в речных перекатах. Ибо плюнуть в реку просто, но плевок уже не вынуть.
Чистой воды вам, сельчане Бийки, Чуйки, Курмач-Байгола, Талона, Майска, Суранаша, Турочака и всем живущим по берегам и притокам нашей великой и несчастной реки Лебедь!

Группа авантюристов в составе: Виктор Машнюк, г.Курган; Александр Бубнов, г.Курган; Колмогоров Глеб,г.Санкт-Петербург; Игорь Истомин и Истомин Николай, оба с.Турочак. 18 июля – 10 августа, С.Турочак - р.Садра – р.Лебедь – с. Турочак.

Река Лебедь.
Все красиво, но... Вода - сплошная грязь. Здесь и золотари пордгадили, и лесозаготовители... Обидно!!!